Памятник бастующему шахтеру

То был июль как июль. Теплынь. Грибная пора. Временами налетали быстрые фиолетовые грозы и, отбомбившись в полчаса, исчезали, оставляя после себя парящий асфальт…
На площади перед обкомом КПСС желтая бочка с надписью «Квас». У газона, прямо под памятником вождю мирового пролетариата, зеленая туристская палатка. Перед первомайской трибуной, украшенной гербом СССР, вольно сидят и лежат рабочие кемеровских шахт. Они пришли сюда пешком с Рудника, с тамошней площади перед райисполкомом — эта площадь показалась мужикам важнее.
Забастовщики выстроились в очередь за бесплатным питьем, бегают в туалеты профсоюзного совета. И скучают, отводя душу разговорами. Малолюдно. Разве что в проулке между зданиями КГБ и «Кузбассугля» тусуется группка любопытных иноземного вида, ждет, когда ж, наконец, ребята начнут штурмовать «оплоты реакции».
Но все тихо. Десятидневная «июльская революция» пришла в Кемерово на излете. Если в Междуреченске стачка разгорелась 10-го числа (ее начали 80 горняков ночной смены шахты им. Шевякова, они, поднявшись на-гора, не сдали светильники и самоспасатели, не разошлись по домам — вышли на площадь перед городским комитетом партии), то в Кемерово она пришла, дай бог, июлю к 14-му, когда весь Междуреченск уже работал.
Да и спокойней, говорю, у нас было: шествие кемеровских забастовщиков с Рудника возглавил секретарь горкома КПСС Владимир Овденко, под партийной эгидой был создан и городской рабочий комитет.
Главные события и новости дня в это время проходили не в Кемерове. И даже не в Междуреченске — первозабастовщики быстро договорились с ошеломленным их напором угольным министром Щадовым и уже 14 июля приступили к работе — и только тогда, повторяю, забастовочная волна достигла официальной столицы Кузбасса.
2. Требования
Настоящей столицей угольного края на то время стал Прокопьевск, куда съехались посланцы всех шахтерских (да и некоторых нешахтерских тоже) городов и где закипели митинговые страсти. Штабом забастовщики выбрали Дом культуры им. Артема. Говорили много и бестолково (областное радио вело прямую трансляцию). Обо всем — хотелось выговориться. Но в основном о привилегиях начальству, которое колбасу ест каждый день, и о дефиците. А дефицитом тогда было все — и колбаса, и отдых в Сочи. И книги тоже были в этом ряду, просто сочинения Чехова или Достоевского. И автомобили, даже «Запорожцы». И мыло — одна моя знакомая затеяла по случаю дефицита коллекцию, и у нее на книжной полке стояло печаток двадцать разного, даже экзотическое «Пальмолив» — привезла из туристической поездки в Болгарию. Представляете: коллекция мыла!
Собственно говоря, все из-за этого мыла-то и началось: пришли междуреченские мужики в мойку после смены, а там ни куска. Между тем несколькими месяцами ранее горняки шахты им. Шевякова, предводительствуемые горным мастером Валерием Кокориным, писали в разные адреса насчет своих внутришахтовых беспорядков. Вплоть до телевизионного «Прожектора перестройки». Была такая очень популярная передача, изобличавшая неповоротливую бюрократию. «Активная жизненная позиция» (вот вам формула прошлых лет — к активности во имя «перестройки» призывали всю сознательную часть общества) не нашла отклика в руководящих кругах, и тогда Кокорин сотоварищи составил список требований из 21 пункта (символическая цифра!), пригрозив в случае невыполнения их забастовкой.
Требования вновь проигнорировали, и мужики, с утра собравшись в толпу, поехали в горком за правдой.
В сущности, эти требования (как и требования других кузбасских забастовок, вскипавших там и сям, — их в обкоме КПСС стыдливо называли «отказами от работы») не выходили за пределы обычных профсоюзных: опять-таки мыло и полотенца в мойке, доставка на работу, спецодежда. Разве что часть их (например, невесть как на шахту им. Шевякова попавшее требование об увеличении послеродового отпуска женщинам, впрочем, это же ШАХТЕРСКИЕ жены) выходила за пределы компетенции шахтовой и городской власти. Еще в этом ряду пункт насчет снабжения продуктами — снабжение тогда было централизованным, по фондам, составлявшимся в Москве — своего сельскохозяйственного производства не хватало, хотя в угольных объединениях были свои подсобные хозяйства — «подхозами» их называли.
Ну, еще потребовали снять с работы директора — не справляется, дескать. Предложили вывешивать на всеобщее обозрение заработки многочисленных конторских работников — в них с долей справедливости подозревали захребетников, потому что на иных шахтах контора была многочисленней подземников. И еще прозвучало совершенно ПО-СОВЕТСКИ СОЗНАТЕЛЬНОЕ (хотя и полуграмотное по форме) требование к общественным организациям, вот оно дословно: «В ближайшее время обновить и задействовать, чтобы партком и профком были авангардами в нашей советской перестройке, а не плестись в хвосте».
В принципе похожими на это были и требования общекузбасской забастовки, сведенные днями позже в единый узелок в Прокопьевске. Чтоб митинговой анархии придать что-то осмысленное, там избрали региональный забастовочный комитет, по два человека от города, пригласив в председатели Теймураза Авалиани. Этот человек пользовался тогда большим авторитетом: когда-то не побоялся написать самому Брежневу о недостатках СИСТЕМЫ, за что чуть не попал в «психушку», а как пришли перестроечные послабления, коммуниста Авалиани за безусловную смелость и отчасти «упертую» принципиальность избрали народным депутатом СССР.
Председатель был опытный человек с прошлым хозяйственного руководителя (начальствовал в объединении «Кузбассобувь» в Киселевске), привнес рационализм в «кипит наш разум возмущенный». Требования бастующих были разделены на уровни компетенции: эти, мол, относятся к центру, эти — к отрасли, те — уровень города или области. Принципиально важным стало, что уже в преамбуле предварительного соглашения между комиссией Верховного Совета СССР и стачкомом недвусмысленно снималась вина с бастующих — таковую возложили на власть. Важной составной частью соглашения стали сроки исполнения каждого требования — с указанием исполнителей.
Замечу, что никакой ПОЛИТИКИ, как она сейчас понимается, в тех требованиях не было. Была разве что какая-то окрыленность, народный подъем: вот он, «гегемон», наконец-то проснулся. И вот власть — мы с ней будем решать наши проблемы «здесь и сейчас».
Повторяю, все рассуждения забастовщиков зиждились на «социалистической платформе». Претензии были к власти, к партийно-государственной номенклатуре, но партия так и оставалась партией рабочих. Это, помнится, несколько позже специально отметил один из вожаков забастовки, электрослесарь шахты «Первомайская» (город Березовский) и будущий председатель Совета рабочих комитетов Кузбасса (он вскоре сменил Авалиани на этом посту) Вячеслав Голиков. Он вообще-то был беспартийным, но слыл весьма начитанным в классиках марксизма — очень уважал, к примеру, Владимира Ильича Ленина за острый и гибкий тактический ум. И еще был сторонником самостоятельности предприятий — тоже от начитанности и от близких контактов с земляком-экономистом с разреза «Черниговский» Мишей Кислюком.
Про самостоятельность и хозрасчет (но еще не про рыночную экономику и никоим боком про частную собственность на средства производства и, значит, про капитализм) тогда говорили много. Толковее других — ученые Института экономики Сибирского отделения Академии наук. Этим институтом руководил академик Авел Аганбегян. Время от времени он читал лекции на курсах повышения квалификации партийных и хозяйственных работников при Новосибирской высшей партийной школе. Туда же регулярно приезжали подучиться работники средств массовой информации и, пораженные незашоренной широтой взглядов Аганбегяна, становились пропагандистами его экономических новаций.
Масса последователей шла за Аганбегяном и дальше него. Например, член-корр Александр Гранберг, унаследовавший от академика Институт экономики. Кемеровские экономисты — доктора наук Михаил Фридман и Юрий Чуньков, работник финотдела облисполкома Александр Геков регулярно печатали свои полемические статьи в газете «Кузбасс». А доктор экономики из Новокузнецка и депутат-«межрегионал» Виктор Медиков дискуссионную рубрику открыл в газете с характерным названием: «Кто нас накормит?».
Аганбегян и его последователи говорили о пороках командно-административной системы, о невозможности (да и ненужности) детально обсчитывать пятилетнюю программу развития большой страны. Тем более, что исполнить обсчитанное еще более невозможно. Он сетовал (в стенах партшколы!) на некомпетентные попытки руководства наукой и промышленностью со стороны КПСС. О нашем отставании в научно-технической революции, охватившей весь Запад, — это случилось после глобального энергетического кризиса (нас не затронувшего — на нашу же беду). И о многом другом красиво говорил — а больше всего и красивее всего о полезности экономической самодеятельности.
Разумеется, мудрый академик понимал, что можно, а чего нельзя в общесоветском хозяйственном комплексе, выстроенном как единое целое. Но главное, что улавливалось, — не то, что нельзя, а то, что МОЖНО!
А раз МОЖНО, значит — НУЖНО! Кто ж мешает? В народном понимании это проклятые бюрократы, которых развелось немерено. От них страдают и простые работяги, и руководители, которых не допускают до самостоятельности. И так во всех отраслях народного хозяйства. И на шахте — план. И на фабрике детских игрушек — план. И, представьте себе, даже в сельском хозяйстве, самом зависимом от колебания стихий, тоже планы и графики: вон, самый консервативный секретарь ЦК КПСС Егор Лигачев, который ругался на «диссидента» Ельцина: «Борис, ты не прав!», звонит в Кузбасс и требует поставить на зимнее содержание колхозный скот до 15 сентября, а у нас «бабье лето», ромашки второй раз цветут. А вот дали послабление объединению «Облкемерово-уголь» в продаже угля за кордон — смотри, как хорошо мужики зажили, у передовиков производства появились импортные телевизоры и даже — слыханное ли это дело! — видеомагнитофоны…
Короче, требования (самое радикальное и в то же время декларативное, потому что суть его мало кто понимал, — насчет постепенного перехода к хозяйственной самостоятельности предприятий) составили, чтобы, имея их, встретиться с партийно-правительственной делегацией в понедельник, 17 июля.
3. Горняцкие обиды
Общественные настроения тех лет были смутны, но интересны. Разумеется, «перестройка» (иначе, чем в кавычках, это слово я нынче не воспринимаю — непонятно, что оно значило ТОГДА, чего хотели достичь, уж явно не того, что творится СЕЙЧАС) была инициирована сверху. Синонимами «перестройки» были «ускорение» и «демократизация».
В плане «демократизации» поначалу разрешили альтернативные выборы в партийных комитетах. Одними из первых тут были кузбассовцы — избрав первого секретаря на партконференции в одном из сельских районов, кажется, это был Тисульский район. И, естественно, общесоюзные были выборы. И очень любопытная в силу остроты многих поставленных на ней вопросов 28-я партийная конференция. И конечно — выборы народных депутатов СССР, на которых Кузбасс «прокатил» самодовольную номенклатуру.
Наиболее понятным было все ж «ускорение». Сегодняшние ученые (из кемеровчан назову Владимира Шабашева и Сергея Мишенина) связывают в исторической ретроспективе наше «ускорение» (речь, понятное дело, о техническом прогрессе, который должен основываться на достижениях науки) с научно-технической революцией на Западе. Тем помог энергетический кризис, разразившийся в начале 1970-х годов. Именно тогда возникла потребность в радикальном обновлении технической структуры, в разработке и внедрении во все отрасли промышленности экономичных технологий, машин и оборудования.
Параллельно участники рыночной экономики и их госструктуры свертывали отрасли с низкотехнологической материально-технической базой. В первую очередь это касалось горнодобывающей промышленности и металлургии. Их либо обновляли, либо закрывали — как Маргарет Тэтчер британскую угольную отрасль.
По-видимому, престарелая руководящая головка СССР и КПСС вовремя не восприняла этот посыл, они были «сами с усами». Или восприняла его с запозданием — у нас энергетического кризиса быть не могло. И безработицы — никто не собирался закрывать нерентабельные промышленные предприятия, они так или иначе были встроены в социалистическую систему хозяйствования. По принципу: раз в год мужику может потребоваться серп, так пусть и висит в чулане. А применительно к угольной отрасли: нужен для выплавки каких-то особых металлов уголь марки К, значит, пусть будет шахта «Карагайлинская» (ныне, однако, закрытая).
И еще важная деталь: ежели там, где вовсю шла научно-техническая революция, «работяга», постоянно учась, со временем вырастал в младший технический персонал, в «синего воротничка», то у нас было радикально наоборот: в шахту шли люди с высшим образованием. В школах шахтерских городов и поселков среди учащихся была популярна пословица «На наш век лопат хватит»: кончил школу и курсы рабочего обучения (КРО) и получаешь на руки больше инженера.
Так что в забое можно было встретить не только заскорузлого мужика с семилеткой (а то и с начальным образованием) и двадцатилетним опытом умения работать лопатой (а еще пилой и топором — крепь была зачастую деревянной, механизированные комплексы только начинали входить в обиход и то на шахтах с особо благоприятными условиями залегания пластов), но и бывшего инженера-электронщика (мой друг Виктор Зайцев, окончивший радиофизический факультет Томского университета, к времени забастовки пятый год слесарил на шахте им. Волкова), врача (в одном из рабочих комитетов кузбасского юга заседал бывший хирург), да того ж горного инженера, которому не хотелось начинать жить со 120 рублей в то время, когда «работяга» стартовал с 300-400 целковых.
Добавлю сюда традиционно хорошее отношение к шахтерам со стороны государства. Кто такие, скажем, «стахановцы»? Это последователи донецкого горняка Алексея Стаханова. Кто на первых страницах газет? Они — чумазые разработчики недр. В каких городах СССР лучшее снабжение? Естественно, в горняцких.
Теймураз Авалиани в своих записках о забастовке вспоминает 1950-е годы, когда в Киселевске, куда он приехал с семьей (позвал армейский товарищ) в магазинах была благодать, как в нынешнем супермаркете: только мяса семь сортов. Плюс рыба и икра. В промтоварных универмагах шубы из натурального меха. Хочешь машину, «Москвич» или «Победу», — пожалуйста. В благоустроенные квартиры-«сталинки», которые сегодня продаются за «у.е», никто особо не стремился: памятуя крестьянское прошлое, держались за бараки, где у каждого стайка и приусадебный участок. Авалиани рассказывает историю, выглядящую из сегодня сущим анекдотом: как один передовик производства, дав себя уговорить на новую квартиру, заодно перевез туда и козу — поместил ее на чердаке нового дома.
Зарабатывали шахтеры дай Бог каждому, а покупательная способность тогдашнего рубля давала им обширные возможности. Между прочим, всячески поощряемые державой: «Даешь стране угля!» — вспоминаю одобрительную поговорку тех лет. И, добавлю, ничего, кроме угля (плюс металлургия), от Кузбасса не требовали — такова была узкая специализация нашего региона — взамен же государство давало все, что нам нужно, от велосипедов до носков.
Но потом стали давать меньше. Кризис, накрывший СССР на рубеже 1970-80 годов, стал, считают ученые, следствием падения мировых цен на нефть. Около 20 лет продажа углеводородов за рубеж позволяла стране поддерживать приемлемый уровень жизни, поддерживать народное хозяйство (в том числе его убыточные отрасли), вкладывать большие деньги в оборонный комплекс и освоение космоса. Но упали цены, а стоимость нефте- и газодобычи, наоборот, повысилась, и ресурсов стало не хватать. В первую очередь угольному Кузбассу — государственные инвестиционные реки повернулись на нефтегазовый комплекс.
И тут снова вернемся к воспоминаниям о «перестройке», «ускорении» и «демократизации». Вообще о реформах 1980-х, которые задумывались вовсе не «капиталистической революцией». В одной из своих работ активный кузбасский общественный деятель 1980-90-х годов Леонид Сергачев предположил, что руководство страны, не чуя обратную связь с народом, было уверено, что всякие дозированные перемены будут приниматься хлопаньем в ладоши. Однако критический настрой в обществе, накопленный за годы «брежневщины» (как мы потешались над его пятижды геройством), был потенциально более разрушителен, нежели мыслилось «на берегу».
Экономический кризис шел рука об руку с социальным. А ослабление репрессивного давления родило «гласность». Не только «прожектор перестройки» или газетную критику бюрократии. Но и политические клубы. Был такой в Новокузнецке. Назывался «Время». Поначалу задумывался как антиалкогольный, но понемногу стал обсуждать социально-экономические проблемы общего порядка.
Повсеместно возникли стихийные сообщества «зеленых» (вот еще проблема — катастрофические ухудшение среды обитания), обсуждавшие и вопросы общесоюзной компетенции (поворот части стока сибирских рек в Среднюю Азию, загрязнение Байкала, строительство ГЭС на Катуни), и местной — крайне жаркой была полемика вокруг строительства Крапивинского водохранилища (это строительство в конце концов и закрыли — требование на сей счет, уж не знаю, с чьей подачи, включили в протокол договоренностей с партийно-правительственной делегацией), а также вокруг кемеровского коксохима — лично мне помнится одна из студенческих демонстраций «за хороший воздух» и против коксовых батарей, проходившая по кемеровской площади Пушкина в противогазах. Да вон даже кемеровский клуб любителей фантастики (социальной, кстати сказать) образовался на той волне «демократизации»!
Замечу, что все эти движения и кружки были лояльны к ОСНОВАМ — никому и в голову не приходило подвергать ревизии 70-летний путь Советского государства. Говорили о проблемах, которые требуют решения в рамках однажды сденланного социалистического выбора. Апеллировали к главе государства Михаилу Горбачеву («Куй железо, пока Горбачев!»), на деле осуществляя его призыв давить на бюрократию: «ЦК сверху, а вы — снизу». В спектре общественных настроений и разговоров (в том числе кухонных, под водочку) было очень многое: от возможности многоукладной экономики при социализме до возвращения к историческим корням — по части последнего наиболее преуспело общество «Память».
Наиболее интересным в Кузбассе был политический клуб «Рабочий», основанный оставшимся без работы (уже за политику!) вузовским преподавателем Леонидом Сергачевым и несколькими соратниками, в числе которых были как такие ж «преподы» (В.Дизендорф), но еще и ИТР (А.Илларионов, В.Гирса), и рабочие (В.Древаль, А.Хаблюк, В.Князев). Кстати, название политклубу дали «Рабочий». Подчеркнули, значит, кто в доме хозяин, кто в стране «гегемон». А хозяин и «гегемон», разумеется, народ — это ему принадлежат все средства производства. Данный постулат сомнениям не подвергался.
Определенно оппозиционным был разве что «Демократический Союз», обозначивший себя как общесоюзная политическая партия в мае 1988 года. ДС продекларировал «ненасильственное изменение общественного строя», замену идеологической нетерпимости возможностью инакомыслия, исключение из Конституции СССР «шестой статьи», закреплявшей лидерство КПСС, многоукладность экономики, «плюрализм без берегов», подразумевавший свободу профсоюзов и прессы. В той же декларации было требование реформ в МВД и КГБ, выведение советских войск с территории иностранных государств и, наконец, проведение всенародных выборов в Учредительное собрание.
Однако отношение к ДС было весьма скептическим. Дээсовцев расценивали как интеллектуальных хулиганов и провокаторов, не более. С митинговых трибун их, в основном заезжих, забастовщики просто гнали. А своих было крайне мало (в Кемерове это главным образом молодежь: братья Каравановы, Михаил Батугин, Владимир Колесников), они больше книжки полузапретного свойства читали и распространяли (у меня в конце концов собралась изрядная библиотека: тут и ксерокопированный «Архипелаг ГУЛАГ», и матерный «Николай Николаевич» Юза Алешковского, тоже в ксерокопии, и мемуары участников «белого» движения, и книжка Авторханова о Сталине, и знаменитая «Номенклатура» эмигранта Восленского).
В сущности, июльская забастовка, оформившаяся в нечто осмысленное в Прокопьевске, стала концентрацией господствовавших в обществе настроений и дискуссий, которые велись на многочисленных в ту пору собраниях — партийных, профсоюзных, комсомольских. Костяком стачки стали коммунисты — традиционно самая активная часть общества. Среди членов рабочих комитетов их было (подсчеты Теймураза Авалиани) свыше половины. При выборах в областной Совет 1989 года большинство кандидатов от рабочего движения — коммунисты.
Но тут надо будет подчеркнуть разницу между верховной партийно-государственной бюрократией, сохранившей привычку к абсолютной власти, и членами партии, скажем так, «низшего звена». В 1987 году ЦК КПСС призвал осторожнее отнестись к различным «самодеятельным объединениям» и тупо проводил эту линию все последующее время. По мнению уже упоминавшегося здесь Леонида Сергачева, номенклатура хотела «иметь демократию без оппозиции, а свободу слова без критики власти».
Лучше других невозможность этого понимали разве что в Кемеровской городской парторганизации. Отнюдь не случайность тот факт, что, к примеру, секретарь горкома КПСС Овденко примкнул к колонне забастовщиков. И очень важно, что другой секретарь, курировавший в городе идеологическую работу, речь об Эмилии Жигулиной, публично произнесла добрые слова (ее статья была напечатана в газете «Кузбасс») в адрес «неформальных» объединений (включая политклуб «Рабочий»), которых тогда в Кемерове насчитывалось около двухсот.
Добавлю сюда имена многих хозяйственных руководителей, воспринявших забастовочное движение как естественную народную реакцию на «застой», на косность, как стремление своими руками улучшить жизнь. Многих имен называть не буду, но Амана Тулеева назову. И процитирую его интервью декабря 1989 года, точнее только один, этого достаточно, ответ на журналистский вопрос «Ваше отношение к рабочему движению Кузбасс?». Тогдашний начальник Кемеровской железной дороги ответил так: «Я поддерживаю это движение. В рабочие комитеты народ идет потому, что туда выбрали не по анкетам, действительно лидеров. Посмотрел Программное заявление. Устав Союза трудящихся Кузбасса. Цели и задачи у него практически единые с партией. И, думаю, в конце концов, это движение и партия будут работать в одной упряжке. Как едино работают в самих рабочих комитетах коммунисты и беспартийные. Жить нам в Кузбассе всем вместе, вместе надо создавать нормальные условия для жизни»…
4. После забастовки
Протокол между забастовщиками и партийно-правительственной делегацией во главе с членом Политбюро Николаем Слюньковым был подписан в Прокопьевске. Он назывался «Протокол о согласованных мерах между региональным забастовочным комитетом Кузбасса и комиссии ЦК КПСС, Совета министров и ВЦСПС». Дата подписания — 17-18 июля 1989 года. Кончался документ 35 пунктом: «Установить действенный контроль с обеих сторон за выполнением настоящего решения».
Спустя несколько дней, 22 июля, были подписаны «Дополнительные меры, согласованные между региональным забастовочным комитетом Кузбасса и комиссией ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС». Но еще раньше, 19 числа, стачком принял решение «рекомендовать всем трудовым коллективам забастовку приостановить и приступить к работе».
Атмосфера, отмечает в воспоминаниях Авалиани, была взаимоуважительной и это понятно — представители правящей партии, основой которой оставался рабочий класс, встретились с рабочими, которых выдвинула митинговая стихия (в непогрешимость «прямой демократии» тогда еще верили).
Все эти документы широко известны и много раз откомментированы. Суть комментариев сводится, во-первых, к тому, что шахтеры нахватали себе привилегий сверх головы. Это, я бы сказал, укоренившийся обывательский взгляд: на вопрос «где мясо?» (сигареты, сахар, водка, телевизоры, автомобили) продавцы в 1990 году отвечали: «шахтеры съели» (выкурили, выпили, захапали).
Во-вторых, что они своим отчаянным выступлением начали всемирную антикоммунистическую революцию, следствием которой стала смена режима в СССР и его распад в конечном итоге, ликвидация Варшавского блока и поражение в «холодной войне». А также начало строительства капитализма в России и окрестностях. Такой версии придерживается историк рабочего движения в Кузбассе, доктор наук Леонид Лопатин, издавший на зарубежные «гранты» уже несколько книг на сей счет. Сам Лопатин из коммуниста и преподавателя истории КПСС вырос в приверженца крайне «правой» идеологии — последнее политубежище, освоенное им, это Либеральная партия — так что версия вполне в русле идей, которых он ныне придерживается.
Непредубежденное (я бы сказал — неангажированное политически) чтение соглашения дает иную информацию. Первые пункты памятных соглашений подталкивают не к свержению капитализма (и даже не к «реструктуризации» угольной промышленности по рецептам Мирового банка, чуть не погубившим Кузбасс), они требуют от верховной власти наконец-то заняться экономикой. И общесоюзной, и региональной. Например, решить, каков государственный заказ на уголь — сколько его державе надо. И что делать со сверхплановым топливом (его на угольных складах к июлю 1989 года скопилось 12 миллионов тонн — около десяти процентов годовой добычи, того гляди загорится) — может продавать японцам?
Мало кто толково представлял, что такое «региональный хозрасчет» (включая известного всей Сибири экономиста Гранберга), но о хозрасчете все равно заявили и поручили соображать, что это такое, Кемеровскому облисполкому. Ну, добавим сюда общероссийские проблемы по стимулированию производительного труда, по установлению норм выработки в зависимости от условий залегания пластов и расценок за них — давно назревший вопрос, который вполне по разуму было бы решить если не на месте, то в Минуглепроме.
Дальше шли «колбасные» требования. Впрочем, не такие уж и колбасные, хотя были там пункты и о мясе, и о масле, и о тряпках с бытовой техникой. О мыле, естественно, тоже: власть обязалась немедленно поставить в Кузбасс полторы тысячи тонн хозяйственного и столько же туалетного.
В то же время руководству страны напомнили их прошлые благие намерения. Например, насчет оплаты «копытных» (это когда шахтер идет от ствола до рабочего места, порой несколько километров под землей, неся на себе весь свой рабочий инструмент, а это иногда пуда два-три, плюс аккумулятор и самоспасатель, еще три кило) или «ночных». Об этом несколько лет шли разговоры. Впрочем, не только: февралем 1987 года Совмин установил доплату за «ночные», но постановление так и не было выполнено. Не исполненным осталось и намерение увеличить «поясной коэффициент» (столичным гостям безуспешно доказывали, что Кузбасс — это сибирский резкоконтинентальный климат, не Сочи и не «средняя полоса», у нас отопительный сезон длится с сентября по середину мая), удлинить шахтерские отпуска (не успевает за месяц восстановиться горняк, работающий в экстремальных условиях).
Ряд требований носил «зеленый» характер. Например, насчет рекультивации земель (затраты на это предложили включить в цену угля). Или об организации Шорского национального парка и биосферного заповедника «Кузнецкий Ала-Тау». О прекращении молевого сплава леса по кузбасским рекам. А чуть позже — о прекращении строительства Крапивинского гидроузла, обещавшего нам большое болото посреди Кузнецкой котловины.
Вся «политика» началась после подписания всех протоколов и дополнений к ним. Январем 1990 года было принято постановление Совмина «О социально-экономическом развитии Кемеровской области в 1991-95 годах». Именно тогда, когда надо было бы успокоиться. Но окрыленные всеобщим вниманием лидеры рабочего движения уже «подсели на иглу».
А вслед за ними и все мы, вроде зрелые люди, влюбившиеся, словно дети, в своих «рабочих лидеров».
Каких только гонцов со всего света мы ни видели у себя в Кузбассе в 1989-90 годах! Корреспонденты информационных агентств, телевизионщики и газетчики суют микрофоны, целятся видео- и фотокамерами, депутаты Межрегиональной группы подсказывают ответы. Скромного замдиректора угольного разреза Мишу Кислюка газета «Лос Анджелес Таймс» называет «экономическим гуру рабочего движения». Старший механик шахты «Капитальная» Саша Асланиди дает интервью «Маяку». Электрослесаря Славу Голикова приглашают то в Президентский совет. Бесчиновного Славу Шарипова зовут в Америку — посмотреть, какие у них условия труда в шахтах и подталкивают к мысли о создании Независимого профсоюза горняков, вместо «государственного» углепрофсоюза.
А мы, повторяю, влюблены, как дети, в этих людей. Смотри, какие смелые. Какие умные. Как ценят свободу. Мы не видим их внезапно возникшей склонности к интригам и «подковерной борьбе». Вот «уходят» Теймураза Авалиани — после нескольких неудачных попыток «свалить» вынуждают его собственноручно отказаться от председательства в Совете рабочих комитетов (так стал называться стачком). Вот начинается свара в областном Совете — кто прав, кто виноват, не понять, все говорят, чтобы «вставить перо» оппоненту.
Осерчавший Тулеев характеризует бывших стачкомовцев как новых бюрократов. В самом деле, это вдруг, из народного доверия и обожания возникший слой управленцев, которые, чуть что не их, могут шандарахнуть дубиной забастовки. И политика им теперь, как коту валерьянка.
Наконец, мы продвигаемся дальше и дальше. И вот возникает, не может не возникнуть «крестовый поход» против коммунизма и советского строя. Конечно, изначально враждебной народу власть Советов объявляют не сразу — поначалу всего лишь отказываются от лозунга «Вся власть советам!». Даже нынешний историк-антикоммунист Лопатин таковым становится не сразу — из партии он выходит к лету 1991 года, а уж после памятного августа уже точный и стопроцентный «анти». И вот уже нет Советского Союза и не с кого спросить за невыполнение договоренностей и планов союзного правительства по улучшению жизни в Кузбассе…
Все туда двигалось. В эту «черную дыру». Понемногу: с «вольных» депутатских речей, с «демплатформы» в КПСС (и такой же «платформы» в нашем местном совете), с новообразованных партий, назвавших себя «демократическими». Вот они, «коммуняки», виновные во всем. Нужно покаяние. А не покаются — тогда запрет на профессию. И члены КПСС, чтоб не быть заодно с «преступной организацией» (построившей из разрушенной двумя мировыми войнами страны сверхдержаву, которой, прямо скажем, на последнем этапе существования сильно не повезло с руководителями) начинают массово избавляться о партийных билетов.
А уже избавившиеся от партбилетов лидеры рабочего движения выбирают себе кумира — Бориса Ельцина. (Или он их выбирает?). Грозят политическими забастовками противникам нового вождя. Первая такая забастовка почти что удается (один из моих друзей, сидевший тогда в кресле главного инженера угольного разреза, недоумевал: «Зачем бастовать? Такие возможности открываются для работы и для заработка!»). Другая удается наполовину. Последующие не удаются. Но уже состоялся августовский спектакль 1991 года. Компартии конец. И победитель Ельцин едет запивать победу на правительственную дачу.
Дальше произошло то, что произошло. Плодами «революции» воспользовались не те, кто эту «революцию» делал. Даже не рабочие комитеты. В 1992 году они еще есть, но вес у них нулевой. Функционеры «рабочего движения» (теперь это уже в кавычках) придумывают себе работу и разные конторы. Александр Асланиди на иноземные гранты становится главой Центра независимой журналистики (гранты кончились и сейчас он вроде снова ушел в шахту — едва ли не единственный из всех). Вячеслав Голиков попытался создать некую Конфедерацию труда, не получилось, сейчас сидит в местном отделении Союза правых сил. Юрий Рудольф становится торговцем. Геннадий Михайлец, посидев некоторое время главой областного углепрофсоюза, попадется на спекуляции золотом и исчезает в нетях. Вячеслав Шарипов бросил Независимый профсоюз горняков и ушел в бизнес. Михаил Анохин, самый интересный из всех, стал журналистом и написал книжку (пока не изданную) «Записки забастовщика», в которой переосмысливает то, что случилось в свете последних лет и безжалостен к себе и былым товарищам…
И никто не делает попыток тряхнуть стариной и, скажем, возглавить «рельсовую войну» или, на худой конец «Союз спасения Кузбасса», детище «госпрофсоюзов» середины 1990-х. В общем, заплыли жирком былые кумиры и мы их забыли.
Более или менее заметен несколько лет был Михаил Кислюк и, как ни странно, Анатолий Малыхин.
Кислюк несколько лет губернаторствовал. Без, мягко говоря, успехов. А «государевым оком», то бишь представителем президента назначили Анатолия Малыхина, понравившегося Ельцину. Дотоле он был известен голодовкой у «шахтерского камня» в Москве (насчет чего голодовка была не помню, что-то круто политическое) и сердобольные московские бабульки собирали для вспомоществования несчастным шахтерам деньги (несколько мешков собрали — куда все делось, не известно). И вот бывший ученик вспомогательной школы (газета «Левый берег» публикует его аттестат за 8 класс — сплошь «тройки», даже по физкультуре) оказывается в гражданских генералах…
Самостоятельность предприятий при Кислюке с Малыхиным оказывается самовластьем директоров. «Региональный хозрасчет» (областная администрация получает в распоряжение 10-процентную квоту всей промышленной продукции, произведенной в Кузбассе) оборачивается таким воровством, какого свет не видывал. Приватизация — «прихватизацией». Однако, прямо винить их в доведении до ручки Кузбасса (в 1995 году у нас начались невыплаты зарплат, подземные голодовки и «рельсовые войны», продолжавшиеся до 1998 года) я не могу. Все шло как бы своим путем. В общероссийском русле.
И до чего дошло за 15 лет? Да вот до недавней голодовки на шахте «Енисейская», что в соседней с нами Хакасии. Туда партийно-правительственная делегация не поехала. Почему? А на это ответ вы, полагаю, сами знаете.
…Но все ж было то искреннее, такое душевное движение — помочь стране на крутом повороте ее истории. Вот и помогли. Валерий Кокорин, первый забастовщик Кузбасса, ушел с шахты им. Шевякова (а позже она сама была погублена подземным пожаром), поселился в алтайской деревне и держит пасеку. Соседям не говорит, кто такой — боится, что отлупят.