Детская игровая мебель у разных народов

Я вела урок в московской гимназии — рассказывала ученикам
пятого класса о системе воспитания детей у народов Севера. За
первым столом, подперев голову рукой, сидел мальчик и очень
внимательно меня слушал, а когда закончила, он горестно сказал:
«Значит, нас всю жизнь неправильно воспитывали». Я даже
растерялась, стала объяснять, что в Москве тоже правильно
воспитывают, только жизнь у нас другая. А потом задумалась, чем
же так привлекательна жизнь аборигенов для мальчика из столичного
города.
Ворона на Север прилетает одной из первых, в апреле, когда еще
лежит снег и бывают заморозки. Ханты и манси считают эту птицу
покровительницей женщин и детей и посвящают ей специальный
праздник.
В вороньей песне, записанной на Северной Сосьве, есть такие
слова: «С моим появлением маленькие девочки, маленькие мальчики
пусть родятся! На ямку с талыми гнилушками (из их люлек) я
присяду. Замерзшие руки свои отогрею, замерзшие ноги свои
отогрею.
Долгоживущие девочки пусть родятся, долгоживущие мальчики
пусть родятся!».
По обычаям ханты и манси за всеми вещами маленьких детей нужно
строго следить, чтобы с ребенком не случилось несчастье. Это
касается и тех предметов, которые младенцу уже не нужны. Поэтому
даже стружки мягкой древесины, которые насыпали в люльку вместо
пеленок, складывали после использования в укромном месте. Ханты
считали, что ворона, прилетев с юга в холод, греет лапки на этих
теплых стружках и приговаривает: «Побольше бы детей на землю
приходило, чтобы было мне где погреть свои лапки».
К детям относятся очень осторожно, о них стараются мало
говорить, а когда они подрастают, родители не навязывают им своей
воли. Ханты говорят: «Глаза есть, смотри». Дети просто видят, как
живут их родители, что и как делают, и повторяют. К детям
относятся ласково, их не дергают по пустякам, кажется, что им
позволено все.
Но на деле это приводит к очень раннему воспитанию
ответственности за свои поступки.
Известный северовед Галина Грачева так рассказывала о
нганасанах: «Внутри семьи любая инициатива и любое поведение
ребенка считалось таким, как если бы он был взрослым, поэтому детской игровой мебели почти не было. Иногда
детские проделки связаны даже с некоторым ущербом для хозяйства,
но и это не влекло за собой наказания. Так, например, один из
малышей лет пяти, очевидно, подражая действиям шамана, привязал
себя за штаны к верхней лямке брезентовой палатки, где в это
время жила семья. Начав прыгать, он разорвал палатку сверху
донизу, выдрав из нее основательный клок. Семья спокойно
отнеслась к неприятной необходимости чинить палатку. Когда я
попыталась вытащить того же малыша из прибрежной засасывающей
глинистой грязи, где он буквально мог утонуть, поскольку она уже
доходила ему до пояса, меня остановил дед: «Не надо, пусть сам».
Со страхом я отошла, а дед посоветовал уйти совсем. Мы оба
поднялись на высокий речной берег, и малыш уже за пределами нашей
видимости остался один барахтающимся в глубокой грязи. Через
некоторое время он, к моей величайшей радости, появился возле
чума, и ни дед, ни бабушка не выразили по этому поводу никаких
эмоций».
Такая система воспитания сохраняется в основном в тех семьях,
где дети живут с бабушками и дедушками. Ребятишки в таких семьях
вырастают добрыми и ласковыми, но часто не подготовленными к
столкновению с государственной системой обучения и массовой
культурой, которая на Севере сегодня лишь видеофильмы — боевики и
«ужастики». Наша школа пугает северных детей, они не привыкли,
чтобы на них кричали, что-то приказывали.
СЛЕДЫ.
«Ну как ты ходишь, ходи легче — и не будешь проваливаться», —
смеясь, говорили мне ненцы, когда я утопала по пояс в снегу на
весеннем стойбище. Легкая походка — не только метафора, это
принцип их отношения к земле. Так же часто, как на небо, люди
здесь смотрят на землю, на следы. По ним могут определить
характер человека и зверя. Это как бы весточка от одного к
другому. Зимой о тебе все знают по следам: что делала, куда
ходила. Когда хозяйка сказала мне об этом, я сначала удивилась, а
потом и сама стала смотреть знаки на снегу. Вот прошли олени, вот
какой-то зверь, вот птица.
С годами я поняла, что может быть основной принцип их культуры
— «не наследить». Они воспринимают себя как содержимое земли, они
живут не над землей, природой, а внутри нее и, если сохраняют
традиционный образ жизни, навредить ей не могут.
Одна моя подруга ханты рассказывала, что бабушка была
недовольна детьми, когда они, играя, падали на спину в снег и
оставляли после себя след. Она говорила: через него тебе могут
навредить другие люди. Ведь зверь оставляет след, по которому
охотник его находит. Так может случиться и с человеком. Аборигены
испытывают физическую связь с землей, с природой. Она нужна им,
но и они нужны ей, как звери и птицы. Поэтому они во всем следуют
природе, а не изменяют ее.
Для аборигенов «олень всегда прав». Он центр их культуры.
Олень подчинился человеку, но не до конца. Он всегда сохраняет
долю независимости в отличие, например, от бесконечно преданных
человеку лаек. И люди, понимая это, стараются подстроить свою
жизнь под него, живут в его ритмах. Наши аборигены считают, что
оленя нельзя много кормить, чтобы он не разучился добывать себе
корм сам. Оленя нельзя обижать, потому что, не имея возможности
ответить человеку, он может навредить себе или своим детенышам…
На стойбище все подчинено оленям, за ними постоянно наблюдают.
Ненцы говорят, что на оленей можно смотреть бесконечно, никогда
не надоест. Между оленями и семьей оленевода существует
неразрывная связь. Дети имеют своих оленей, играют с ними,
подкармливают сухариками, вместе растут. Если стадо небольшое, в
нем много ручных оленей, которые каждый день приходят к чуму или
избушке. Но сейчас из-за того, что на этих землях появилось много
неизвестных людей, детям не разрешают играть с оленями, боятся,
что те станут ручными и будут подходить близко к чужим людям. А
каждый год неизвестно куда исчезают животные. Если б зверь
задрал, остались бы кости.
Человек в этом мире просто идет за оленем. Иногда даже не
идет, а только думает, «мысленно пасет оленей»: ведь эти животные
знают сами, где им нужно кормиться, где отдыхать, когда
возвращаться домой. Олени очень «консервативны», не любят новых
дорог и, запряженные в нарту, гораздо быстрее бегут домой, чем
куда-либо.
Для оленя много значит дорога, колея. Мне рассказывали случаи,
когда они далеко уходили по новой колее от дома, не зная, куда
она их приведет. Поэтому для лесных людей важно правильно
подъезжать к стойбищу: с той стороны, где ходят олени, стараются
лишний раз не ездить. Дороги — это тоже след… У аборигенов
особое отношение к дорогам, перекресткам. Охотник никогда не
ляжет спать или даже не присядет отдохнуть на дороге. Не для
людей это место.
МОЛЧАНИЕ.
Больше всего после экспедиций на Север мне в городе не хватает
тишины, спокойствия. Многие думают, что мы так суетимся, потому
что город большой, народу много. Но удивительно, на стойбище в
маленькой избушке или чуме, где иногда живут несколько семей,
люди не оглушают друг друга. Потому что молчат. Каждый человек
имеет свой мир, куда деликатные соседи стараются не входить без
стука. Молчание здесь не пустота, это способ общения.
Есть разные виды молчания. О некоторых вещах просто нельзя
говорить, словом можно их разрушить — это относится в первую
очередь к сакральной сфере. О некоторых — нельзя говорить
женщинам или нельзя говорить в каких-то ситуациях, например,
перед охотой. О чем-то нельзя сказать, но можно передать
информацию, используя предметы. Так, на одном из главных
праздников обских угров — Медвежьем количество пропетых песен или
исполненных сцен фиксировалось насечками на специальной палочке.
Причем разные по значению и статусу представления определялись
разным количеством насечек.
Когда ханты собираются на большие празднества-
жертвоприношения, они оповещают об этом сородичей и соседей тоже
с помощью палочки с насечками. Передадут тебе такую палочку,
узнаешь, когда и куда тебе нужно приехать.
Культуре молчания есть место и в повседневной жизни. Многие
люди, когда впервые попадают на стойбище, удивляются безмолвию
аборигенов. Здесь не спешат рассказать все, что знают и видели.
Бывает, человек, вернувшись с оленями к дому, скажет пару
слов, а его домочадцы уже все знают: какой тропой они шли, где
останавливались ночевать, что видели по дороге.
Иногда молчание выступает как форма социального протеста,
который используют, например, дети аборигенов, попадая в русскую
школу.
БОГАТСТВО.
На Севере живет около тридцати разных народов, у каждого свой
язык, своя культура. Но есть некоторые черты, которые объединяют
их всех и отличают от нас. Я никогда не была на Чукотке, но когда
моя коллега Людмила Богословская рассказала об охотнике эскимосе
Тимофее Панаугье, я подумала, что он очень похож на многих ханты,
манси, ненцев. Дело было в Барроу, с чукчами и эскимосами
обсуждали возможности разработки нефти на шельфе и предлагали за
это компенсацию. Тимофей выслушал и сказал: «Звери и охотники не
едят эти бумажки».
Сегодня аборигены по-разному относятся к приходу на Север
добывающей промышленности. Есть и такие, которые считают, что
нефтяники и золотодобытчики накормят, будут платить большие
деньги, принесут блага цивилизации. Но среди моих знакомых много
и тех, кто понимает, что нефть — это временно, а лес и олени —
вечны, что нельзя безнаказанно копать и копать землю. По
представлениям аборигенов, с нею нужно быть осторожным, чтобы
даже случайно не поранить ее острым предметом. Кроме того, земля,
как и воздух, принадлежит всем, ее нельзя разделить. А то, что
принадлежит всем, не вправе испортить один человек. Удивительно,
что люди, порой всю жизнь никуда не выезжавшие со своего
стойбища, из леса, в большей степени воспринимают себя людьми
Вселенной, чем многие «европейцы», объехавшие полмира.
Мне кажется, главным богатством для аборигенов являются земля,
лес, река, олени. Ведь пока у человека есть олени, у него есть
будущее. Богатство — это сказки и загадки. Их знают много. И
конечно, богатство — это речь, певучая, плавная, даже когда они
говорят по-русски. Их богатством является и молчание…
По европейским меркам у аборигенов низкий материальный
уровень, и мне очень хочется, чтобы, не потеряв своего исконного
богатства, они приобрели то, что должны иметь люди в конце XX
века.
* * *.
Когда на Севере говорят по-русски, вообще не используют
повелительное наклонение глаголов. Люди обычно делают свое дело,
им не нужно приказывать. Однажды я шла по болоту с хантыйской
семьей. В одном месте почва мне показалась особенно неустойчивой,
и я, испугавшись, остановилась. Этого делать на болоте нельзя, и
женщина сказала тихим голосом: «Я бы на твоем месте не
останавливалась…».