За электричество Маяковский бы отдал все! Даже свою любимую кеттельную машину

НА ДНЯХ ПАТРИАРХУ ОТЕЧЕСТВЕННОГО ДЖАЗА ИСПОЛНИЛОСЬ 87 ЛЕТ.
«Русский джаз родился в 1916 году в городе Чите». Именно так
когда-то, имея в виду Олега Лундстрема, сказал известный джазовый
критик Алексей Баташев. Глядя на него, невольно думаешь, что
Олег Леонидович, сам, собственно, и есть «человек-джаз» — его,
так сказать, персонифицированная история.
Пятилетним ребенком Олег Лундстрем был привезен родителями
в Маньчжурию в город Харбин, куда отца Леонида Францевича пригласили
на работу на Китайско-Восточной железной дороге. В 19 лет он
— выпускник музыкального техникума по классу скрипки, в 28 —
факультета архитектуры Высшего технического центра в Шанхае.
В 1953 году Олег Лундстрем окончил Казанскую государственную
консерваторию по классу композиции и симфонического дирижирования.
В 1934 году, будучи студентом Политехнического института в Харбине,
Олег вместе с молодыми коллегами решил собрать свой джаз-оркестр
из девяти музыкантов. Его и выбрали руководителем. 1 октября
1934 года считается днем основания биг-бэнда. Из своих 87 лет
жизни 69 Олег Лундстрем возглавляет джаз-оркестр. Государственный
камерный оркестр джазовой музыки под руководством Олега Лундстрема
занесен в Книгу рекордов Гиннесса как старейший в ряду джазовых
коллективов мира. Однако Олег Леонидович известен не только в
джазовой среде: он — автор симфонии и других совсем неджазовых
произведений, в том числе музыки для кинофильмов.
«Я страшен, когда я совершенно спокоен», — сказал Маяковский. За электричество Маяковский бы отдал все! Даже свою любимую кеттельную машину, а я про себя могу сказать: «Когда спокоен — я непобедим».
Патриарх джаза подтянут, остроумен. В процессе нашего общения
напевает отрывки из своих пьес. Сыплет направо и налево цитатами
из Вернадского, мемуаров Чайковского и Артуро Тосканини…
— Олег Леонидович, как собираетесь отмечать день рождения?
— Знаете, я не люблю свой день рождения, поскольку считаю,
что он ничем не отличается от других дней. И мне не нравится
шумиха, которую устраивают вокруг моего имени. Говорят какие-то
слова, превозносят меня: якобы был целеустремлен, дальновиден,
шел по жизни словно по цветущей улице… Это не так. Я обычный
человек и в своей жизни совершал много ошибок.
— В свое время ваш оркестр называли «Шанхайским». Это связано
с местом, где он возник?
— Нет, мое увлечение джазом началось еще в Харбине, с услышанной
пластинки Дюка Эллингтона. А в 1936 году мы переехали в многомиллионный
Шанхай, где начался наш профессиональный путь. За короткий срок
стали ведущим коллективом в городе. Поэтому долгое время нас
называли «шанхайцами».
— А кто-нибудь еще, кроме вас, остался из тех «шанхайцев»?
— До сих пор живы двое из основателей нашего оркестра, с которыми
мы вместе учились в школе, занимались музыкой. Это человек, с
кем я сел за парту в первом классе, — контрабасист Александр
Гравис, он живет в Москве. Тромбонист Анатолий Миненков сейчас
в Казани. К сожалению, он «сорвал» губы и ему пришлось переквалифицироваться
в инженеры.
— В 1947 году ваш оркестр в полном составе, с семьями переехал
в СССР. Будучи столь популярными в Маньчжурии, вы вдруг приезжаете
в страну, где джаз, по сути, запрещен, его нещадно критикуют.
Не страшно было?
— Я и двое моих друзей-музыкантов во время войны поступили
в Высший технический центр «Аврора» — учиться на архитекторов
и окончили его как инженеры. Мы считали, что после военной разрухи
надо будет не столько играть джаз, сколько восстанавливать хозяйство.
Вот и получилось, что у нас в оркестре трое инженеров. Остальные
музыканты согласились быть просто рабочими… Но в Находке на
пункте распределения рабочей силы нам сказали, что стране и музыканты
тоже очень нужны. И тогда нас направили в Казань, где многие
из нас решили получить высшее профессиональное образование в
консерватории.
— Ваш оркестр часто называют «кузницей джазовых кадров». Некоторые
музыканты, правда, впоследствии изменили джазу — например, ваши
бывшие вокалистки Алла Пугачева, Ирина Отиева, Ирина Понаровская.
Не обижены ли вы на них за это?
— Я сторонник профессионализма. А Пугачева — настоящий профессионал
во всем, что делает. Понаровская прославилась тем, что впервые
запела джаз по-русски, а это весьма ценится — популяризация джаза
на родном языке. Что касается обиды — Боже упаси. Я никому ни
в чем не препятствовал: если где-то тебе предлагают большее жалованье
— пожалуйста, уходи. Конечно, солист получает раз в пять больше
денег, нежели в коллективе.
— А у самого не возникало никогда желания «изменить джазу»?
— Я вам так отвечу: люблю джаз больше, чем самого себя. Думаю,
благодаря этому мы и выжили. Помню, отмечали в Германии, где
были на гастролях, 60-летие оркестра. После обильного банкета
и сауны пришел домой и задумался: почему все наши джазовые оркестры
рано или поздно распались — и Утесова, и Рознера, а наш нет?
Под размышления и заснул. И вдруг, во сне, как будто на ухо шепчет
кто-то: «Что ты удивляешься? Те оркестры строились по принципу:
дирижер — начальник, музыканты — его подчиненные. А у тебя такого
никогда не было». Артура Тосканини как-то сказал: «Если дирижер
не способен дать импульс оркестру, можете считать, что искусство
не состоялось…» И еще одна цитата, из Эллингтона, он сказал
это в конце жизни, уже будучи тяжело больным: «Что такое джаз?
Я затрудняюсь сказать. Всегда старался сыграть лучше, чем могу,
а вообще-то вся музыка говорит о вечных чувствах, только у классики
свой язык, а у джаза свой».
— Интересно, а как оценили ваш труд на родине джаза — в Америке?
— Американские музыковеды на фестивале в Санта-Барбаре назвали
меня дословно как «интернациональная суперзвезда джаза». Я получил
столь высокую оценку за то, что развил идеи, в свое время выдвинутые
Эллингтоном и другими столпами джаза, на русской национальной
почве. Мне всегда хотелось, чтобы в нашей стране это поняли.
— Как, по-вашему, у джаза есть будущее, станет ли следующее
поколение слушать живую музыку?
— Я уверен, что пока существуют общечеловеческие чувства —
любовь, сострадание… — джаз будет жить, как и симфоническое,
оперное творчество.
— А какую музыку слушаете вы дома?
— Кроме джаза, обожаю и симфоническую музыку. Люблю оперное
искусство. Ведь в Казани я шесть лет проработал в оперном театре,
играл на скрипке.
— Вы сейчас дирижируете?
— А как же! Недавно вместе давали концерт с американской джаз-дивой
Деборой Браун. Она призналась, что как только понадобится нам,
готова порвать любой контракт и приехать сюда работать. Сейчас
ведутся переговоры, чтобы наш оркестр сопровождал ее в гастролях
по Америке.
— Чем занимаетесь в свободное время?
— Разбираю свой обширный архив и пишу. Только что закончил
редакцию моей первой пьесы «Юмореска», написанной для скрипки
и фортепьяно еще в Шанхае. Переделал ее для скрипки соло и отдал
моему племяннику Леониду, он скрипач.
— В следующем году вашему оркестру исполнится 70 лет. Готовитесь
ли к юбилею?
— Это забота директора. У нас завязался контакт с Государственной
Думой, мы там выступали. Удивительный факт: когда оркестру было
55 лет, нас поздравили американцы, а наши нет. Теперь представители
Госдумы решили помочь нам с организацией юбилея.
— Есть ли у вас свой собственный секрет долголетия?
— Один мой друг, врач, дал нам, музыкантам, в канун третьего
тысячелетия хороший совет: «Ребята, самое главное — чаще смеяться,
больше встречаться друг с другом — и все болезни отступят сами
собой». Я с ним согласен. Еще моя покойная жена говорила, что
я неисправимый оптимист. Я живу по принципу — не надо биться
головой об стенку, все равно ее не проломишь. Если что-то не
получается, лучше подождать. Время само поставит все на свои
места. Придерживаясь этой теории, я почти всегда сохранял душевное
спокойствие. В последний раз волновался, когда, будучи по профессии
скрипачом, вынужден был дирижировать оркестром, исполнявшим «Травиату».
Это было в Ижевске.